Фьорентино Россо (Джованни Баттиста ди Якопо)(1494-4540)

 

Он был превосходнейшим и необычным архитектором и, несмотря на то, что сам он был бедным, всегда обладал богатством и величием духа. И потому те, кто в своих живописных трудах будет придерживаться того пути, какого придерживался Россо, всегда будут прославлены так, как прославляются его работы, которые не имеют себе равных по смелости, выполнены без натуги и лишены того худосочия и той скуки, какими страдают произведения бесчисленного множества тех, кто старается ничто сделать чем-то.

В юности своей Россо срисовывал картоны Микеланджело и пожелал учиться только у немногих мастеров, оставаясь, однако, при твердых своих убеждениях, противоречивших их манере, как это видно по табернаклю в Мариньолле за флорентинскими воротами Сан Пьер Гаттолини, где для Пьеро Бартоли он написал фреской усопшего Христа и где он начал проявлять, насколько он мечтает о манере смелой и, более чем у других, величавой, но в то же время легкой и поражающей. Когда Лоренцо Пуччи был папой Аьвом рукоположен в кардиналы, Россо, будучи еще безбородым юнцом, написал над дверями церкви сервитов Сан Себастьяно герб Пуччи с двумя фигурами, удивившими тогда художников, еще не ожидавших того, что из него вышло. После чего воодушевился он так, что, написав для мастера Якопо, брата-сервита, занимавшегося поэзией, образ Богоматери с поясным изображением св. евангелиста Иоанна, он по его же совету выполнил во дворе упомянутых сервитов рядом с Посещением Якопо из Понтормо «Успение Богоматери», где на небе изобразил ангелов в виде обнаженных мальчиков, изящнейшим образом реющих в воздухе, ведя вокруг Богоматери хоровод и образуя в сокращении прекраснейшую линию очертаний.

И если бы и в колорите его была та художественная зрелость, какую он приобрел со временем, то другие истории, с которыми он сравнялся величием и качеством рисунка, он намного и превзошел бы. Апостолов он там слишком закутал в одежды, чересчур богатые, однако позы и головы некоторых из них более чем прекрасны.

Начальник больницы Санта Мария Нуова заказал ему образ, но когда увидел его набросок, то ему, как человеку в искусстве мало сведущему, все святые показались там дьяволами, ибо у Россо было обыкновение в своих набросках маслом придавать лицам выражение жестокости и отчаяния, в отделке же он это выражение смягчал и доделывал лица так, как полагалось. Поэтому тот образа от него не принял и убежал от него, крича, что его обманули.

Равным образом и над другими дверьми, ведущими во двор монастыря сервитов, он изобразил герб папы Льва с двумя мальчиками, ныне попорченный, в домах же горожан можно увидеть много его картин и портретов. По случаю приезда во Флоренцию папы Льва он воздвиг прекраснейшую арку на Канто деи Бискери. После этого для владельца Пьомбино он написал прекраснейший образ и для него же построил часовенку, а также и в Вольтерре выполнил прекраснейшее «Снятие со креста».

А так как возросли и цена ему и его известность, то в церкви Санто Спирито во Флоренции он написал образ для семьи Деи, заказавшей его ранее Рафаэлю Урбинскому, который его не выполнил, поглощенный заботами о работах, начатых им в Риме. Россо написал его с отменнейшей грацией, отличнейшим вкусом и живыми красками. Никому и в голову не придет, что есть произведение, обладающее большей силой и более прекрасное издали, чем этот образ, который за смелость в фигурах и необычность их поз, какой у других обычно уже больше не встретишь, почитался вещью из ряда вон выходящей, и, хотя сначала люди его не так уж хвалили, но постепенно признали его достоинства и начали превозносить всячески, так как в слиянии красок большего сделать невозможно; и в самом деле — светлые тона, наложенные сверху там, куда свет бьет всего сильнее, переходят постепенно в менее светлые так слитно и так нежно, пока не дойдут до темных в искусно переданных падающих тенях, что фигуры выступают одна перед другой, поскольку переходы светотени выявляют соотношения их рельефов; и, наконец, столько во всей этой работе смелости, что она, можно сказать, задумана и выполнена с большим мастерством и вкусом, чем любая другая, когда-либо написанная даже самым толковым мастером.

В церкви Сан Лоренцо он написал для Карло Джинори «Обручение Богоматери», признанное вещью прекраснейшей. И поистине в отношении легкости его письма не было никого, кто мог бы опытом и сноровкой не то что превзойти его, но хотя бы к нему приблизиться; ибо так нежны его краски и с такой грацией переливаются ткани одежды, что самая любовь, которую он вкладывал в свое искусство, неизменно вызывала похвалу и удивление величайшие. Взглянув на такую вещь, всякий признает, что все написанное мною истинная правда, причем и обнаженные тела отлично разобраны с учетом всех особенностей анатомии. Весьма изящны женщины в одеяниях странных и прихотливых, и надлежащее внимание уделял он равным образом и выражениям лиц, странных у стариков, нежных и приятных у женщин и детей. Он так был богат на выдумки, что на образах своих не оставлял никогда пустого места, и все он делал с такой легкостью и такой грацией, что диву даешься.

Еще одну картину написал он для Джованни Бандини с несколькими отменнейшими обнаженными фигурами в истории о Моисее, убивающем египтянина, где было исполнение, достойное всяческого одобрения; картина эта, кажется, была отослана во Францию. Другую картину с Иаковом, которому женщины дают напиться у источника, ушедшую в Англию, написал он для Джованни Кавальканти. Она была признана божественной, ибо в ней были написаны с величайшим изяществом обнаженные тела и женщины, которых он всегда любил изображать в тонких платочках с заплетенными косами на голове и в закрытых на плечах одеждах.

Когда Россо выполнял эту работу, он жил в Борго деи Тинтори в доме, окна которого выходили в сад братьев святого Креста. Там он потешался обезьяной, ум у которой был скорее как у человека, нежели как у животного, и потому привязался к ней и полюбил ее, как самого себя; а так как она обладала удивительной сообразительностью, он заставлял ее оказывать ему много услуг. И вот случилось так, что животное это влюбилось в одного из его подмастерьев по имени Батистино, очень красивого с лица, и угадывало все его желания по знакам, которые Батистино ей делал. А перед задними комнатами, выходившими в монашеский сад, находилась пергола сторожа, вся увешанная крупнейшими гроздьями санколомбанского винограда; но так как от нее до окна было далеко, молодые люди начали посылать туда обезьяну, а потом на веревке вытаскивали животное с полными охапками винограда. Сторож заметил, как опустошается пергола, но не знал кем, подозревая мышей; он начал следить и, заметив, как спускается обезьяна Россо, рассвирепел и, схватив палку, чтобы ее отколотить, начал к ней подкрадываться на четвереньках. Обезьяна, поняв, что хоть беги, хоть стой, все одно, начала скакать и ломать перголу, а потом, решив броситься на монаха, схватила обеими лапами последние жерди, державшие перголу: но, так как монах все размахивал палкой, обезьяна перепугалась и с такой силой начала трясти перголу, что все жерди и палки вышли из пазов и пергола вместе с обезьяной обрушилась на монаха, вопившего «помогите». Батистино и другие потянули за веревку и благополучно втащили обезьяну в комнату. Монах же убрался восвояси, залез на свою террасу и начал говорить такие вещи, какие во время мессы не произносятся. Затеяв со злости недоброе, он отправился затем в управление Восьми, флорентинский магистрат, которого очень боялись.

Там он изложил свою жалобу, после чего был вызван Россо, и обезьяну за издевательство приговорили к ношению на заду гири, чтобы неповадно было прыгать по перголам. Так и пришлось Россо привязать к ней железный стержень с валиком, который держал ее так, что она могла ходить у себя дома, но не могла скакать по чужим домам, как раньше. Чувствуя мучения, к каким ее приговорили, обезьяна будто догадалась, что произошло это из-за монаха. И вот начала она каждый день упражняться, прыгая на задних ногах с места на место, а в передних держа гирю, причем часто отдыхала. И своей цели она добилась, ибо, оставшись однажды одна дома, она начала прыгать помаленьку с крыши на крышу в тот час, когда сторож пел на вечерне, и добралась до крыши его кельи. Там, отпустив гирю, она устроила на целые полчаса такие чудные танцы, что не осталось ни одной целой черепицы и ни одного неразбитого горшка и, возвратившись домой, она в течение трех дней слушала, как ругается сторож, мокший под дождем.

Продолжение

Картины художника